– Ошибаешься, от хозяев больше.
К чужим лошадям вдруг решительным, но осторожным шагом направился Косач, в его руке откуда-то взялся ломоть хлеба, за пазухой, что ли, носил? Протягивая на руке ломоть, он подманивал кобылу:
– Ну, иди, иди… Вкусно… сам бы ел, да вот тебе отдаю.
Его окликнули:
– Косач, к чему тебе монгольская лошадь, ее ж кормить надо?
– Не, их не кормят, – ответил за Косача кто-то из дружинников. Это было дивно всем, монгольские лошади добывали себе траву из-под снега сами.
– Ну и что, все одно, к чему брать-то? Она быстро бегать не умеет, за собой не потащишь…
Косач уже приманил одну кобылу, которая, осторожно взяв с руки хлеб, тут же стала просто ручной, видно, поняла, что этот человек не обидит, не станет бить, не всадит безжалостно в отощавшие бока пятки. Следом за первой потянулись и еще три лошади.
Косач обернулся и, стараясь не кричать, пояснил:
– Тут неподалеку весь есть, хозяева-то в лесу прячутся, но как лошадей приведу, выползут. Отвести хочу, и животинам пропасть не дадут, и мужикам облегчение. Своих-то, небось, либо перебили, либо вовсе не было…
Дружинники принялись приманивать коней кто чем, в результате быстро набрали десятка два и отпросились у Евпатия отогнать табун в весь, а взамен привезти еды и овса для своих коней, наши-то травку копытами выбивать из-под снега не приучены.
Пока одни возились с лошадьми, остальные искали и перевязывали раненых, собирали оружие свое и татарское. Мертвые воины валялись повсюду, словно тряпичные куклы, брошенные чьей-то безжалостной рукой, которой надоело с ними играть. Жадное до добычи воронье (вот кому ныне раздолье!) слеталось на окружающие деревья, приглядываясь, всех ли заберут или останется кем попировать.